Донесение губернатора Галичины Ф. Стадиона придворной канцелярии

На экскурсии по Львову маршрут проложен по местам, где происходили столкновения польских повстанцев 1848 года с австрийскими войсками.

Ниже приводим донесение губернатора, Галичины, Стадиона придворной канцелярии о беспорядках во Львове, требования народных масс освободить политических заключенных и создать вооруженную национальную гвардию.

“Самый смиренный доклад галицкого губернатора графа Стадиона о событиях во Львове.

Высокочтимый господин!

18 этого месяца во Львов пришло известие, что ваше величество ласково изволил отменить цензуру и объявить о создании национальной гвардии и о вооружении студентов. Уже это известие напрягло ожидания и надежды здешнего населения.

Но когда 19-го утром разошлась весть, что придворная комиссия в Кракове в согласии с тамошним дивизионным военным командованием и главой комиссии для расследования антигосударственных поступков под давлением обстоятельств издала распоряжение отпустить на поруки обвиняемых, которые были арестованы за политические преступления. сдержать.

Во многих пунктах, а именно в университете и в частном доме собрались студенты и [отдельные] граждане, чтобы составить письменные обращения и просьбы к его величеству, которые сразу же после изготовления были провозглашены на улицах и с балконов собранной толпе народа.

В полдень созданы из студентов и других слоев гражданства две депутации и в шесть после обеда они решили передать мне это письменное обращение вместе с немецким переводом, чтобы я положил его к ногам его величества.

Несмотря на то, что перед жильем губернатора в точно определенное время собралось большое количество людей, избранных депутатов без толкотни пропустили ко мне.

Письменное обращение, которое я принял, передаю с глубочайшим уважением и считаю необходимыми отдельные его пункты обсудить в специальном верноподданном докладе.

Однако задачей депутатов и [собранной] толпы народа было не только передать письмо, а были еще две просьбы, о скором удовлетворении которых меня тактично, но настойчиво просили. Одна из них касается увольнения обвиняемых в государственных преступлениях, как это в Кракове было разрешено; вторая – создание национальной гвардии и в особенности вооружения и организации студентов как мобилизованного корпуса.

Поскольку я уже утром того дня получил сообщение от господина придверного комиссара в Кракове, что там политические заключенные освобождены из-под ареста, я договорился сразу с президентом апелляционного [суда] фон Кронвальдом и командующим генералом бароном Гаммерштейном, и мы с участием второго губернского президента барона Краузе уже заранее приняли решение удовлетворить эту просьбу, если она будет подана таким способом, как она была решена в Кракове, и именно по таким же мотивам, которые были изложены вашему величеству придворным комиссаром и комендантом тамошней военной дивизии.

Выполняя вторую просьбу, я размышлял еще меньше, потому что передо мной был только пример из Вены, и до сих пор я не получил никаких инструктивных приказов; о том, что происходило в Вене, я сам ничего больше не знал, кроме того, о чем сообщалось в Wienerzeitung и Osterreichischer Beobаchter, именно в организации студентов я вижу наиболее надежное средство, чтобы оградить их от всех пагубных влияний. Удовлетворение этих двух просьб произвело на собранных людей и во всем городе особенно радостное впечатление, слышны были только возгласы благодарности. Толпа, собравшаяся перед домом, разошлась в лучшем покое и порядке. Вечером город был освещен и нигде не видел я другого настроения, кроме веселого; царило всеобщее удовольствие. Никакого малейшего нарушения общественного порядка не наблюдалось.

20-го началась организация вооруженного корпуса студентов. Руководители его были избраны из профессорского состава.

Создание национальной гвардии ограничилось списком фамилий, потому что я не собирался мобилизовать ее, ведь обмундированная общественная милиция и студенты, как помощники при удержании покоя, более подходят для активной службы, чем те, а список предполагает такой, в высшей степени важный момент, как внимательное слежение за отдельными лицами и выявление подозрительных элементов.

Вчера город был освещен и в освещенном театре публика пела народный гимн.

Вчера, так же как и в предыдущий вечер, никто ничуть не нарушил покоя.

Сегодня, однако, выступили польские демократические элементы; многие выступающие на публичных площадях выступали перед собранными толпами народа. Был образован комитет по мало или совсем не знакомым людям. Они проникли в магистратскую канцелярию и завладели залом совета. Опубликованное мной обращение, призывающее к спокойствию и порядку, и в котором я запрещал самовольные собрания народа, было отвергнуто, ко мне прислали депутацию с требованием, чтобы подмастерьям и не мобилизованной национальной гвардии можно было вооружиться.

3будение стало повсеместным, и нужно бояться, что это может привести группировку к действию.

Поэтому я не только категорически отклонил предъявляемые мне требования, ссылаясь на закон и патент его величества от 15 ц. м., но также привел к присяге студентов, дух которых до сих пор оказывался хорошим и которые держались издали от революционной партии и в дальнейшем могли бы проявитьс такими. Одновременно с этим, обладая командованием, мы разместили войско так, чтобы оно могло произвести впечатление на толпу, что будет применено оружие, хотя на самом деле на это не рассчитывалось. Городская милиция тоже вооружена и в хорошем состоянии духа. Кроме того, каждый в городе, кто боится что-то потерять, полностью за сохранением порядка и спокойствия, и он также не отклонится от поддержки правительства, если действительно должно дойти до серьезного конфликта, чего не дай бог.

Из копии верноподданного донесения, которую я только что направил для решения, соизволит его величество ласково сделать вывод о том, что, начиная с 18 этого месяца, произошло во Львове и в каком состоянии напряжения в данный момент находится город.

Одновременно добавляю немецкий перевод письменного обращения в его величество.

Львов, 21 марта 1848г.

[Подпись неразборчива]”